Реализуем проекты + "Эстафета поколений" + "Молодые учат пожилых"

Главная новость

В Узловой отметили 70-летие Тульской организации «ЗНАНИЕ»

26-03-2018 Hits:365 Главная новость Super User - avatar Super User

В Узловой отметили 70-летие Тульской  организации «ЗНАНИЕ»

20 апреля 2018 года исполняется 70 лет со дня образования Тульской организации общества «Знание». Ни одна общественная организация не имела такой насыщенной событиями истории, такого авторитета среди народа, как «ЗНАНИЕ». Мы, все ветераны общества «ЗНАНИЕ», гордимся своей замечательной 70-летней историей, будем свято хранить и развивать лучшие традиции Сергея Вавилова и других прославленных руководителей общества «ЗНАНИЕ» . Предлагаем посмотреть фоторепортаж из Узловской районной организации общества «ЗНАНИЕ» о том, как там   отметили юбилей своей районной организации общества «ЗНАНИЕ».   Все...

Подробней

Вера Федоровна Знаменская ( 1931 – 2016)

     Война началась, когда мне было 10 лет. Семья у нас была многодетная, я была восьмым ребенком, самой младшей. Закончила я 2-й класс и уехала в конце мая 1941 года погостить к сестре в Москву. Вдруг по радио мы слышим, что началась война. Я хочу домой, к маме, но меня не выпускают из Москвы. Долго мы добивались разрешения. Наконец разрешили посадить меня в поезд и отправить одну в Тулу.

       Добралась я до дома. А жили мы тогда на улице Демонстрации, дом 36. Начались налеты, мы прятались в бомбоубежище в доме рядом. Наш-то дом был старый деревянный. Начался налет, мы сидим в подвале. Наконец, отбой - выходим, а дома нашего нет, остались одни развалины. Вот что пережила я в первые же месяцы войны. Потом начались наши мучения, ведь мы остались без квартиры. Поселили нас в квартире эвакуированных, когда они вернулись, нас снова переселили. Переселяли так несколько раз, однажды мы жили даже девять человек в одной комнате.

     Скажу о братьях моих. Старший брат был нашей гордостью, работал инженером на станкостроительном заводе, на его иждивении была вся семья. У него была бронь, в армию его не брали. Он ходил в обком порти и добился своего: его отправили на фронт. И больше мы ничего о нем не слышали, только в 1943 году пришло сообщение, что он пропал без вести. А где и как, мы ничего не знаем.

     Средний мой брат много болел в детстве, у него было одно легкое. В армию его не брали, здоровье не позволяло. Очень его это огорчало. И тогда он поступил на работу в ОСВОД, и вместе с отрядом ОСВОДа его послали в Орел. И с этим отрядом прошел мой брат всю войну. Незадолго до победы, на границе с Польшей, выяснилось, что он не должен быть в армии. Его немедленно отправили домой, в Тулу. Вернулся мой брат не худеньким больным юношей, а крепким и уверенным в себе молодым человеком.

   В сороковые годы училась я в школе № 19 на улице Коминтерна. Школа отапливалась дровами. За дровами ходили мы, ученики, на Лихвинку. Бывало, зимой дадут тебе полено, и тащишь его до школы по снегу. Потом перевели всех в школу № 16, там уже отопление было не печное. Летом мы ходили в Приупский совхоз, пололи, сажали, поливали.

Тамара Дмитриевна Шартова (1939 г.р.)

     У меня есть яркое детской воспоминание. Это был начало войны. Щекино. Улица МТС. Наши части отступают, улица вся запружена отступающими солдатами, обозами.

   А поскольку немцы были уже близко, было очень много некрещеных детей. Наши бабушки собрались и решили перекрестить всех детей нашей улицы МТС. Позвали батюшку из Страстны и перекрестили всех нас. Нашими крестными стали солдаты и офицеры Красной армии, проходившие тогда по нашей улице. Для нашей семьи это было особое событие. Меня и брата бабушка окрестили тайно от отца, отец был партийным и не одобрял подобных действий, не разрешал нас крестить.

   Крестного своего я не знаю, знаю только, что это был солдат. Все это стоит у меня перед глазами, все помнится, так ярко осталось в памяти это событие.  

Антипова Нина Дмитриевна (1938 г. р.)

     К началу войны мне было три года. Жили мы на улице Оборонной в доме № 62. Одноэтажный деревянный домик, «домик-крошечка в два окошечка».

       Началась война. Немец подошел к Туле. На углу улиц Тургеневской и Менделеевской (в этом доме, кто помнит, был еще молочный магазин) жил бабушкин брат, преподаватель математики Торопчанинов Георгий Николаевич. Он пришел к нам и сказал: «Давайте будем жить вместе. Немцы подходят к городу».   Мама и бабушка взяли вещи и пошли по Оборонной пешком. Трамваи уже не ходили. Я помню, что улица была вымощена булыжником, а тротуар был земляной. Идут навстречу солдаты, пыльные, с серыми лицами, идут нестроевым шагом. И когда они поравнялись с нами, мама спросила у одного из солдат: «Близко?» А он только кивнул головой. Недалеко от Советской улицы у бабушки развязался мешочек с пшеном, и все рассыпалось. И мы стали подбирать пшено руками.

     Пришли к дяде в его комнату в коммунальной квартире на втором этаже. Разместились. Меня устроили на двух креслах, мама спала на сундуке, бабушка на полу. Там мы и остались жить. Ужас в том, что, когда дядя нас взял к себе, мама решила взять кое-какие вещи в нашем доме на Оборонной, нашла лошадь и поехала туда. Подъехала к дому, а дома-то нет. От четырех стен осталась только одна. Но самое удивительное: на этой стене висело чудом уцелевшее зеркало. Зеркало большое - 80 см. в высоту и 70 см. в ширину. Крыши не было, трех стен не было, а зеркало висело. Остальные вещи все растащили. Цело это зеркало до сих пор.

   Когда немцы подходили к Туле, власти нашего города отдали распоряжение: раздать весь выпеченный хлеб жителям, одна буханка в одни руки. Мама схватила меня, и мы пошли в магазин. Встали в огромную очередь. И тут со стороны теперешнего цирка к кремлю пошли танки. Наши, советские танки. С грохотом они въехали в кремль, там им, очевидно, сказали напутственное слово. И танкисты решили отсалютовать. Из-за кремля вырвались снопы огня, бабахнули выстрелы. Очередь разбежалась. Мама прижала меня к стене дома, закрыла собой. Опять загудели моторы, танки пошли в другую сторону. Солдаты сидели на броне, смеялись: была такая очередь, а теперь никого нет. А мы с мамой оказались около магазина.

Солдат с ружьем стоял у входа. Мы вошли внутрь, и мне дали целую буханку хлеба. Я вышла из магазина, прижимая ее к себе. Это было такое счастье. Эта буханка долго вспоминалась потом, когда я просила нибудь-какую корочку, а корочки не было.

   Вскоре нам дали квартиру. Это было временное жилье. У меня сохранилась справка 1942 года с печатью о разрешении занять временно на период военных действий квартиру Поповых по улице Тургеневской, дом №1. Есть даже акт о принятых по описи вещах.

   Однажды мама пришла с работы и сказала, что упала на улице, ее ударило взрывной волной. Она стала развязывать пояс пальто, и что-то с грохотом покатилось на пол. Это был большой кусок оплавленного железа. Мы долго его хранили, он был величиной с полтора спичечных коробка. Толстый. Как её не убило? Господь спас. Залетело ей за пояс это железо.

   Мама была домуправом, и у неё сохранилась карточка военных лет (небольшой кусок картона, перечеркнутый зеленой полосой), дававшая право прохода по городу с момента подачи сигнала военной тревоги.

   Мама уходила на работу, а мы с бабушкой занимались хозяйством. Надо было топить печку. После воздушной тревоги мы с бабушкой брали большую корзину, мешок и шли на Всехсвятское кладбище. Там мы собирали ветки, срезанные снарядами. Набирали много: целую корзину и мешок. Этим хворостом и топили печку. Несколько раз ходили удачно. Но как –то возвращаемся с кладбища с корзиной хвороста, а около домика, что справа от входа в кладбище, сидит на стуле мужик в сапогах. Курит. Спрашивает: «Что в мешке?» Бабушка отвечает: «Хворост». Мужик говорит: «Плати». «Денег нет»,- говорит бабушка. «Высыпай»,- командует мужик. Мы высыпали весь хворост, такая большая куча получилась. До самого дома я шла и плакала: бабушку обидели. Мы шли домой с пустой корзиной, а в ней лежал пустой мешок.

     С водой тоже были проблемы. Воду для стирки брали в здании теперешнего храма Преображения на Менделеевской. Это было помещение ДОСААФ. Водоснабжение в здании было нарушено, и вода залила подвал и первый этаж. Бабушка брала ведро, брала косарь, и мы шли в этот храм. Лед кололи, несли домой. Лед дома растапливали. Эта вода годилась на стирку, на мытье полов.

     Вскоре я стала ходить в детский сад. В детском саду давали гостинцы. Меня приучили приносить гостинцы домой. Это были маленькие бумажные пакетики, в них печенье, несколько карамелек, иногда мандаринчик к Новому году. Я раскладывала все это на равные кучки. Затем поворачивалась к гостинцам спиной. Кому? Маме. Кому? Бабушке. Кому? Мне. Свою долю я тут же съедала. А потом мне все потихоньку отдавали свое. Я до сих пор знаю, что надо всегда оставлять близким.

Селькина Рита Алексеевна (1944 г.р.)

   Не все вернулись с войны в 1945, кто-то попал в плен, и до 50-х годов эти люди находились где-то лагерях. Об этом мало говорят, но в моей памяти осталось, как возвращались в 1949-1950 годах в город те, кто был в плену, кто стал инвалидом и долго был в госпиталях. Помню, как по улице передавали друг другу: « Ванька вернулся из госпиталя…Тот-то вернулся…» И мы все, маленькие, бежали смотреть, каков он идет.

     К нам во двор вернулся из плена дядя Ваня. Он ничего не рассказывал, всегда молчал. Сядет во дворе после работы и молчит. А работал он на фабрике. Однажды только моей маме рассказал, как он попал в плен: в наступлении был ранен, фашисты его и захватили.

     Жил в нашем дворе один инвалид войны. У него не было рук, остались две культи выше локтей, и язык у него был отрезан. Жил он у своих братьев. Все лето ходил в калошах на босу ногу и в шинели. Еду ему когда давали, когда нет, соседи иногда его кормили. Ел он так: к одной его культе на ремне привязывали ложку, и он ею управлялся как-то.  

     Тогда ведь не было никакой социальной помощи, ухаживать за ним было некому, все работали. Стирал во дворе, мял своими «руками» одежду в корыте. Мальчишки, девчонки кричали: «Дядя Ваня стирает!...»

     Этот инвалид часто ходил на Чулковское кладбище, пристраивался там к похоронной процессии, знал, что его обязательно покормят и нальют водки. А пил он из рюмки, рюмку ставил на свою культю, наклонял голову и пил.

Цвеленьева Тамара Викторовна (1937 г.р.)

Что я помню о военных годах? Самое большое, что запомнилось, так это чувство голода. Чувство голода было настолько сильно, что я не могу забыть его до сих пор.

   В школу я пошла в 1944 году, хотя мне было всего 7 лет, а в школу брали с 8 лет. Но у меня сестра закончила 1 класс в школе, и я тоже вместе с ней дома закончила 1 класс. Я поступила в школу №1 на Октябрьской несмотря на то, что жила на Заставной, и были школы ближе к нашему дому- это 28-я школа, 55-я . Но первая школа считалась хорошей, сестра училась там, и я пошла туда сама, записалась, и меня приняли.

Хочу рассказать, как я ходила в первый класс. Ходила, конечно, сама, нас тогда никто не провожал. Нас было три сестры и старший брат, он в 14 лет сразу пошел работать. Он и сделал мне первый в моей жизни портфель: из двух фанер сбил небольшой ящик, где-то достал ремень, приладил к этому ящику. Ремень этот был почти до земли, еще какое-то длинное пальто мне кто-то отдал, пальто было тоже до пола. Вот так я и ходили в школу с этим ящиком на длиннющем ремне, и выглядела, наверное, как чучело.

   Помню, что кормили нас в школе морковными котлетами. Мне они ужасно не нравились, но я их ела: надо же было что-то есть. Может быть, благодаря этим котлетам, свекле, которую тоже давали, этим витаминам, я и выжила.

     Хочу еще рассказать о том, что постоянное чувство голода заставляло меня ходить к моим одноклассникам по приглашению делать вместе уроки. Я знала, что меня там покормят. Не все жили так тяжело, как наша семья, то есть голодали, некоторые семьи жили совсем неплохо. Я ходила делать уроки к моей однокласснице; кем была ее мама, я не помню, а отец, кажется, был служителем церкви, на фронте он не был. Я отлично помню, что они обедали в кухне, а меня посадили в зале и принесла даже не тарелку, а салатницу, полную щей. Какие же это были вкусные жирные щи!

   Иногда я ночевала у своей дальней родственницы. Они тоже неплохо жили, моя родственница продавала пирожки. У них всегда было, что поесть.

     Еще я помню, как мы переживали бомбежки. У нас во дворе дома был вырыт окоп, но мы как-то им не пользовались. А напротив еще дом стоял, в нем жили мама с дочкой. Они к нам прибегали, и мы все садились на пол в кучку, голова к голове. Сидели на корточках, обнявшись, а за окнами все грохотало и тряслось. Вот так мы пережидали бомбежки.

   Осталось воспоминание о том, как пленные немцы прокладывали трамвайные пути по улице Октябрьской. Мы бегали к ним, чтобы они нам давали такие сверкающие камешки. Я не помню, чтобы мы испытывали к ним какое-либо чувство неприязни, и они тоже были очень доброжелательны.

Тарунтаева Людмила Андреевна (1936 г.р.)

В 1942 году это было. До обеда мама сажала картошку, пришла домой с поля и родила сына. Бабушка принимала роды. Помню, бабушка мне говорит: «Братик у тебя родился. Лезь на печку, посмотри». Я полезла смотреть.

   А вскоре отец прислал письмо, что он находится в городе Подольске на обучении. Через неделю его отправляют на фронт.

   Мама схватила Мишку и поехала в Подольск: показать отцу сына. Не дай Бог убьют, а сына он не увидит.

   До Подольска она как-то удачно добралась. Показала сына. Правда, долго побыть им с отцом не удалось.

   А как назад добираться – не знает. От Подольска добралась она с большим трудом до Гривнов. Уже темнеет, есть ей хочется, молока совсем нет. Зашла она в один дом. Попросилась переночевать. Ее пустили. А есть хочется! И попросила она поесть. «А что ты мне за это дашь?» - спросила хозяйка. А что дать? «Ничего у меня нет. Вот гребешок в волосах. Возьми гребешок, » - говорит мама. Взяла хозяйка гребешок, дала ей за это две картофелины. Мама поела.

   Утром рано удалось ей попроситься в какой-то грузовик. Залезла она в кузов. Поехали. Началась бомбежка. То там рванет, то здесь рванет. Грузовик летит. Тряска ужасная, мальчишка кричит. Потом, когда бомбежка прекратилась, мама стала барабанить по крыше кабины. «Ой, девка! - ахнул шофер. – Я про тебя совсем забыл!»

   Доехали они так до Серпухова. Потом она еще долго добиралась до Тулы.

Когда мама наконец приехала домой, она была вся черная от усталости. На цыганку была похожа, очень устала, зато сына отцу показала.

                                          ***

Во время войны стояли у нас дома солдаты. Один был такой веселый. А сапоги у него были старые, каши просили. До сих пор помню, как он повторял:

                         Эх, лапти мои, лопоточечки,

                         Вы разбились, износились, истрепалися…

   Он иногда скажет: «Дочк, возьми у бабушки ломоть побольше, я тебе его посахарю». Бегу, бывало, скорей к бабушке. Она хлеба отрежет, солдат посыплет его сахаром густо-густо. Вот счастье-то было!

Кадырова Александра Григорьевна ( 1933-2014)

     Я хотя и маленькая была в годы войны, но в памяти многое сохранилось, восемь лет мне было. Мама моя работала надомницей, швеей, в помещении храма, что находится возле ТЮЗа. Шила вначале мирную одежду: одежду для детей, мужские рубашки. Когда началась война перешли на военную продукцию. Одной ей было тяжело носить домой материал, она брала меня с собой, и я ей помогала. Шили мы рукавички однопалые, двупалые, плащ-палатки - все, что для фронта было нужно.

   В 1941 году я пошла в школу. Это было двухэтажное здание на улице Дзержинского. В этом же году мы поменяли квартиру, поменяли за буханку хлеба, переехали на улицу Пушкинскую. В семье у нас трое детей, а прежняя комнатка была очень маленькой. И я перешла учиться в другую школу, в школу № 8 на улице Пушкинской.

   Во время уроков, как только объявят воздушную тревогу, наша учительница собирала нас и отводила в подвальное помещение, что находилось в здании прокуратуры. Мы там до отбоя воздушной тревоги и находились. А обстрел обычно был со стороны артучилища.

   Мы были детьми и поэтому, наверное, не ощущали страха. Играли во дворах, на улице. Помню, во время обстрела снаряд попал в двухэтажный дом, что находился на углу Пушкинской и Свободы. На улице Каминского стояли противотанковые ежи из рельс.

   Тяжело было нашей маме прокормить нас. Она еще ходила копать окопы в районе улицы Болдина. Мы помогали ей, как могли. Ходили от школы собирать капустную листву, иногда уже подмороженную. У нас при школе была столовая, но кормили там не всех, кормили только детей фронтовиков.

Сделают нам соляночки, кашки какой-нибудь сварят, мы и довольны.

Голод ощущался сильно. Все шло в ход: мороженая картошка, очистки картофельные. Свеклу запекали, мама тесто какое-то делала.

   Папу нашего взяли на фронт в 1941 году. В книге памяти есть его данные.

Он прошел всю войну, а погиб 9 апреля 1945 года, погиб незадолго до победы. Большое было горе, море слез. Мама осталась вдовой. Чтобы поднять детей, работала, где могла: уборщицей, дворником. Тяжело ей досталось, но ничего: все выжили, выросли.

   Помню еще, стоял у нас дома летчик, плохо был обут, простужен был сильно. Мама ему отдала большие валенки, которые были у нас дома. Летчик был очень благодарен. А спустя какое-то время к нам пришли и передали пакет пончиков от этого летчика. Такой это был деликатес! Так мы удивлены были! Наверное, летчику этому в столовой эти пончики давали, и он нашел возможность нам их послать. Летел кто-то в Тулу, и он послал нам эти пончики в знак благодарности. Видел, конечно, что семья-то бедненькая, валенки эти не лишними были. Вот так мы и жили: себе отказывали, а других выручали.

Егорова Люциана Николаевна (1935-2014)

   Я училась в Туле в первой школе. Тогда она называлась «Первая женская образцовая школа». Это была великолепная школа. А что меня поразило в далеком 1943 году, так это то, что в школе к Новому году нам раздавали гостинцы. Это был такой серебряный пакет, а в нем среди прочего мандарин или апельсин. Это было в голодный 1943 год. Элеватор сгорел. Нам давали хлеба маленький кусочек. Это был хлеб серого цвета, что туда добавляли, не знаю.

   Наша семья должна были эвакуироваться из Тулы. У меня до сих пор цело направление. Но мы почему-то не уехали и остались в городе, мама брат и я. А папа был на фронте.

   С 1941 года у нас стояли 18 человек солдат. Их хорошо кормили, приносили им еду в ведрах с солдатской кухни. Они делились с нами, иногда перепадало что-то и соседям. Все ведь голодали. Вскоре эти солдаты уехали.

   Потом у нас стояли только два солдата. Тогда продуктов было не достать. Мама где-то достала картошки. Она ее сварила и на тарелочку положила. А один солдат письмо писал и хотел его отправить. А тогда письма треугольниками сворачивали. Солдат, видно, письмо трогательное своей девушке писал и не хотел, чтобы его письмо вскрыли. И он попросил у мамы картошечку. А маме жалко было, ведь двое детей. Но она дала солдату одну маленькую картофелину. Он этой картошечкой письмо свое заклеил, а все крошечки от картошки собрал и все скушал.

     Голодали здорово. Продали все, что можно. Обменивать ходили на базар. Мыла не было. Мыло давали маленькими кусочками, как глина они были. Но руки хорошо отмывали. У мамы шуба была. Она ее разрезала на кусочки и продавала по кусочку.

     Тогда водка была на вес золота. У мамы была бутылочка. Она ее в шкаф убрала, чтобы потом на хлеб обменять, на муку. А мы играли в прятки, прятались в шкаф. Я задела нечаянно ногой бутылочку, она упала, и все разлилось. Это такое было такое горе. Я убежала на чердак, спряталась там и просидела много часов. Тут уже и забыли о том, что я бутылку разбила, а искали меня. И когда я вернулась, меня не наказали.

     Мы собирали очистки от картошки на помойке. Мама жарила из них теруны. Мы ели, наедались, а через полчаса нас выворачивало, потому что очистки были не первой свежести. Я до сих пор не могу есть картофельных терунов. Вот дочка сделает, зовет есть, а я не могу. Вот такие страшные моменты остались в памяти

     Зимой замерзала вода. Топить было нечем. Холод, город. И мама от голода опухла.

     Помню, мы однажды пошли в баню. Только намылились, и тут начался налет. Мы одежду прямо на намыленное тело надели и побежали в бомбоубежище. А мыло так щипалось.

     Еще я помню, как пленные немцы ходили в баню. Их было много. А брат немного знал немецкий язык, он к ним подходил и говорил что-то на ломаном немецком языке. Пленные меняли на сухари металлические перстни, фотографии своих родных. Немцы ведь тоже голодали. Это уже было в 1944 году.

Бондарчук Галина Васильевна (1946 г.р.)

   Я хочу рассказать о своей маме, которая часто вспоминала свою юность.

   Война застала маму в ее родных местах, в Калининской области, в Конаковском районе. Она и папа жили в соседних деревнях. Когда бои подошли к их населенным пунктам, им и их сверстникам пришлось много поработать. Они рыли окопы, рубили деревья в лесу, заготавливали дрова.

   Перед самым приходом немцев решили отогнать колхозное стадо, чтобы оно не попало к врагу. И вот мама с подругами, такими же семнадцатилетними девчонками, как и она, гнали скотину из Калининской области в Горьковскую область. По лесам, по болотам. Мама тогда серьезно застудила себе ноги. С тех пор ноги у неё начали болеть. Потом это привело к инвалидности.

   В деревне, где жила моя мама, немцев не было. А там, где жил папа, стояли регулярные немецкие части. Деревня мамы была у самого леса, а в лесу были наши, поэтому, когда началось наступление, деревня оказалась под артобстрелом. Дедушка заранее увел всю семью в лес, поэтому никто не пострадал. Когда орудия затихали, все пробирались в деревню: покормить скотину, посмотреть, все ли цело. Но во время одного из обстрелов загорелся дом, огонь перекинулся дальше, и вся деревня сгорела. Сгорел и дом моей мамы. Поначалу они жили у соседей, потом всем миром им построили дом. Раньше так и строили: сначала одной семье все помогали строить дом, потом другой всем миром строили жилье.

   Хочу еще сказать, что в Конаковском районе впервые прозвучали залпы наших «Катюш». На автостраде Москва - Санкт – Петербург, на повороте на Конаково стоит памятник знаменитому орудию – символу нашей Победы и стойкости. 

Воспоминания записала руководитель клуба пожилых людей
«Живут во мне воспоминания»

Т.И. Швецова.